Эдуард Бояков: «Москве сегодня не хватает культурной элиты»
Худрук Театра на Малой Ордынке – о своей театральной миссии и культурной МосквеПолгода назад один из старейших московских театров на Малой Ордынке сменил художественного руководителя. Новым худруком стал Эдуард Бояков – известный театральный режиссер и продюсер, создатель «Золотой маски» и идеолог «новой драмы». Ранее он возглавлял МХАТ имени Горького, «Политеатр» и «Практику». Театр на Малой Ордынке до его прихода не входил в число самых громких городских сцен, однако Бояков намерен перестроить его на новом смысловом фундаменте.
В интервью «Ведомости. Городу» режиссер объясняет, почему современный театр конкурирует не с другими сценами, а с ресторанами, зачем настоящий театр должен «брать зрителя за шкирку», что происходит с культурой в небольших городах и как Россия оказалась к Данте ближе, чем нынешняя Европа.
«Храм не конкурирует с рестораном. А театр – конкурирует»
– Изменилось очень многое, и мы находимся в процессе этих изменений. Самое главное – мы меняем основу. Может быть, это звучит не очень скромно, но изменился смысл. Сегодня мы строим театр на совершенно другом фундаменте: эстетическом, идеологическом, этическом, антропологическом. Звучит громко, но это правда.
– Потому что современный театр зачастую не ставит перед собой серьезных задач и стремится обслужить зрителя – хотя делать он этого не должен. Чаще всего театр конкурирует с детским игровым центром, с хорошим рестораном, с поездкой за город. В хорошем ресторане будут прекрасные аниматоры, иногда даже концертная программа или театральные поэтические вечера.
Люди мыслят театр как часть городского досуга: встретиться с друзьями, пообедать в ресторане, потом прийти в театр или наоборот. Это нельзя сбрасывать со счетов. Но нельзя забывать и про другую функцию театра – работать на максимальных ставках. Брать человека за шкирку и, не подбирая слов, спрашивать: «Ты вообще кто? Ты зачем существуешь? Ради чего ты на этой земле?»
– В нашей городской, урбанистической, цифровой среде – только репертуарный театр и может. Конечно, есть еще храм, но это уже не в категориях эстетики, семиотики и свободного времени. Все понимают, что храм не конкурирует с рестораном. А театр конкурирует. Даже хронометраж театрального спектакля – примерно три часа – совпадает с ужином в ресторане. И когда вы приглашаете девушку в ресторан, вы стремитесь провести эти три часа с пользой, причем с разнообразной пользой. Так и в театре – но он еще, помимо прочего, способен дать ответы на главные человеческие вопросы.
– Нет, их практически нет. Но Театр на Малой Ордынке в планах – таков. Наше намерение быть настоящим репертуарным театром уже различимо. Скоро это станет очевидным.
– Речь идет не о расширении, а о ремонте и перекодировании пространства. Наша главная задача – соскоблить «лужковский треш». Сам особняк по-своему интересен – это модерн, начало прошлого века, здесь сохранились оригинальные окна, балкон и множество других элементов. Но за долгие годы здание оказалось сильно замусорено неудачными вмешательствами. Сейчас мы ведем невероятно интересный диалог с Замоскворечьем. Это самый живой район Москвы. Я так говорил еще до того, как сюда «переехал».
В Замоскворечье сохранилось ощущение средневекового города – не только в топонимике улиц, в огромном количестве храмов, но и в эклектическом духе восточного базара. Для меня русский – это широкий, открытый евразийский мир, который сам по себе вместил огромное количество племен и народов: славян и финно-угров, тюркские, туранские, хазарские племена. Все это концентрировалось здесь. Поэтому Театр на Малой Ордынке обладает безупречной топологией для решения высших экзистенциальных задач.
– Дело не в ограничениях, а в контексте и интонации. В вашем вопросе уже заложено априорное представление о конфликте между свободным художником и страшным государством-левиафаном, которое диктует, ограничивает, создает издержки. Это понятный сюжет, и вы его воспроизводите подсознательно. Однако факт таков, что ни один человек из власти за шесть месяцев моего руководства театром не сказал мне: «Этого не ставь, того не зови». Такого просто нет.
– Творческая конкуренция – благое дело. Мне очень симпатичны последние несколько сезонов Константина Богомолова в Театре на Малой Бронной. Я не был фанатом его первых спектаклей в МХАТе или Ленкоме – я видел в этом нарочитый постмодернистский «вопрекизм». Но сейчас и «Дачники на Бали», и его работы с советской драматургией мне очень интересны. Театр наций – прекрасный коммерческий ориентир, хоть я и не вижу там цельности. И МХТ имени Чехова с его огромным зрительским успехом, дорогими билетами, хорошими продажами и знаменитыми артистами.
Однако одного главного театра в стране быть не может. Это в свое время убило МХТ имени Чехова, как только Луначарский, а потом Сталин объявили этот театр главным. Тогда творческая энергия начала уходить, а Станиславского просто отодвинули, объявив «сумасшедшим». Так что за зрителя мы будем бороться в конкурентной среде.
– Про Кехмана, в общем-то, и говорить нечего. У него была одна функция – зачистить все, что мы сделали там с Захаром Прилепиным и Сергеем Пускепалисом. За три года мы сделали очень много – фактически построили национальный театр. Что касается Безрукова – ему уже нечего зачищать, ему придется что-то строить. Я не завистливый человек, умею радоваться чужим успехам. Если у него что-то получится – дай бог. Но Безруков – не мой герой. Он хороший артист, но как мыслитель, как продюсер, как создатель творческого организма, как постановщик – мне не близок. Это очередное ситуативное назначение: известного артиста на очередную должность.
– Не сказал бы, что я переживаю за судьбу МХАТа. Я переживаю за судьбу дела. Можно сказать, что МХАТ – это здание на Тверском бульваре, которое уже пять лет ремонтируется и будет ремонтироваться еще неизвестно сколько. Театр – это не только стены. Это дух. А жизнь не прерывается, огонь надо поддерживать. Этим мы сейчас и занимаемся – продолжаем дело отцов-основателей русского психологического театра.
«Мы ближе к Данте, чем нынешняя европейская культура»
– Кризис смыслов, кризис иерархии, кризис культурной политики. Начался он при Хрущеве, когда обезьянничание, подражание Западу стало доминировать в культурных сценариях. Все начали подстраиваться под Запад. Но у нас ведь было не хуже. Посмотрите только на русскую культуру первой половины XX в. – на Чайковского и Чехова, Станиславского и Дягилева, Мейерхольда и Эйзенштейна.
Все, что создано остальным миром в области академической музыки за первую половину XX в., уступает тому, что создали русские: Стравинский, Шостакович, Прокофьев, Рахманинов – четыре титана, ни один из которых до сих пор не превзойден.
И я даже не говорю о литературе. У Бродского есть замечательное рассуждение: каждая эпоха дает одного великого поэта. А в России произошло чудо – явились четыре «евангелиста»: Марина [Цветаева], Анна [Ахматова], Борис [Пастернак] и Осип [Мандельштам]. И это только одна четверка. Можно еще назвать Маяковского, Гумилева, Есенина и многих других.
Русская культура два века диктовала миру моду. А в XXI в. мы стали культурной провинцией. Сегодня нет ни одного художника, режиссера или композитора, известного всему миру. Вы скажете – Сокуров и Звягинцев, но это ведь несерьезно, это политический ангажемент. Нет ни одного музыканта, которого можно поставить рядом с Филипом Глассом, Канье Уэстом или Бейонсе или Хансом Циммером. Их просто нет.
– Любой односложный ответ на этот вопрос некорректен. Это как спросить семилетнего ребенка, кого он больше любит – папу или маму. Это преступление. Говорить, что «Европа прогнила, мы суверенные, у нас лапти и репа», так же смешно, как говорить, что мы выхолощенная европейская цивилизация без суверенности. Мы самостоятельные. Мы устроены по-другому. С другой стороны, мне близка логика Андрея Кончаловского, который говорит: «Мы, конечно, Европа, но мы не должны оказаться в ситуации, когда все уже сгнило, как на Западе». В этом смысле мы ближе к Данте, чем нынешняя европейская культура.
– Рианна и Канье Уэст – вот наши герои. Посмотрите на молодых людей. У них нет авторитетов. В пятницу вечером они пойдут в бар пить рюмку за рюмкой и слушать группы, которые поют не по-русски. Так и получается, что мы – колониальная зависимая страна, восставшая колония.
Про это сложно говорить еще и потому, что на «той» стороне оказались Вера Полозкова (внесена в список террористов и экстремистов), Владимир Сорокин, Иван Вырыпаев (признан в России иностранным агентом). Я по-разному отношусь к этим людям. Кому то сейчас я просто не подам руки, как, наверное, и они мне. Но раньше мы тесно общались – они часть моего прошлого, я никогда от этого не откажусь. Полозкова как-то подписала мне книжку со словами: «Ты мой отец и предводитель». У Сорокина на даче стоял мой рояль, подаренный на 50-летие. Для меня большая боль, что они по «ту» сторону.
И эта боль еще сильнее, потому что их место здесь не занято. Место лидеров. Инстасамка или Shaman не станут для страны культурными героями. Эту проблему мы и должны решать. Надо строить новый мейнстрим.
«У нас нет новых Татлиных, Мельниковых, Мейерхольдов»
– Культурной элиты. Москва за последние 20 лет создала невероятную инфраструктуру – горизонтальное пространство из ресторанов, кафе, парикмахерских, музеев, парков, детских площадок. Люди, приезжающие из Лондона, Парижа, Берлина, называют Москву самым крутым, продвинутым, комфортным и безопасным городом. Они правы. Но при этом у нас нет новых Татлиных, Мельниковых, Мейерхольдов. Это огромная проблема, хотя ее актуальность растянута во времени. Она скажется на ваших детях больше, чем на вас.
– В российских городах происходят очень интересные процессы. Возьмите Краснодар: лучший парк в стране, стадион – произведение архитектуры, настоящий Колизей. Посмотрите на Екатеринбург: Ельцин-центр, как мы его ни проклинаем за приглашение уродов, – прекрасное пространство, архитектура Бернаскони, средовой подход.
Мы не так давно путешествовали с женой и дочкой на машине по Волге: Углич, Мышкин, Рыбинск, Тутаев, Ярославль. Маленькие города потрясающе выглядят. Там тоже идут процессы, люди думают о красоте вывесок, о качестве среды, о детских школах. Россия не загибается. Деньги и энергия есть. Не хватает вкуса.
– У каждого города есть свой старый миф. Еще есть гений места и история. Когда ты разобрался с гением места, возникает запрос на пассионария, на людей, которые раскроют потенциал этого места. Сегодня в Москве и других городах таких пассионариев не хватает.
– Мне 60 лет, и я задумываюсь о том, что сделал в этой жизни. Те 35 лет, которые я отдал театру, – большой срок. Судя по всему, я поучаствовал в очень важных процессах. Мы много сделали с товарищами – фестивали «Золотая маска» и «Новая драма», театр «Практика» и Театр.doc, работа во МХАТе. Ректор ГИТИСа Григорий Заславский, как-то подводя итог первому десятилетию XXI в., сказал, что русский театр изменили Угаров, Табаков и Бояков. Я надеюсь, что театр на Малой Ордынке станет значительной точкой на этом пути. Или запятой.